В последний вечер октября Пермь встретила меня тем особенным мокрым снегом, который здесь умеют делать лучше, чем где бы то ни было на свете: он падал крупными серыми хлопьями, успевал растаять ровно в ту секунду, когда касался воротника, и оставлял после себя ощущение, будто кто-то наверху медленно и методично выжимает над городом половую тряпку. Я шёл от остановки по Куйбышева, перепрыгивая лужи, в которых плавали отражения фонарей и рекламы микрозаймов, и думал о том, что жизнь, если разобраться, удалась мне примерно на шестьдесят процентов, и что эти шестьдесят процентов вполне можно было бы растянуть ещё лет на сорок, если ничего не менять, никуда не ездить и ни во что не ввязываться.

Мне было двадцать девять. Я работал тестировщиком в студии «Северный пиксель», где шестнадцать человек в бывшем помещении швейного ателье на втором этаже торгового центра делали мобильные игры про ферму, про пиратов и снова про ферму, только на этот раз с котами. Работа моя заключалась в том, чтобы по восемь часов в день нажимать на экран одного из семи тестовых телефонов, находить места, где игра ломается, и записывать это в таблицу с таким видом, будто я открыл новый химический элемент. Начальник наш Вадим, человек с бородой лопатой и манерой называть всех «коллега», ценил меня за усидчивость, за то, что я никогда не спорил на планёрках, и за редкий дар находить баги там, где их никто не искал, например в момент, когда кот на ферме одновременно получает подарок, теряет связь с сервером и падает с крыши амбара. Лёха Сомов, мой сосед по столу, говорил, что у меня мозг устроен как у енота, который из любой мусорки достанет именно то, что лежало на дне, и я принимал это как комплимент, потому что других мне в последнее время не говорили.

Дом мой стоял в глубине двора, за гаражами и детской площадкой с покосившейся ракетой, которую каждую весну красили в новый цвет, отчего к нынешней осени она приобрела оттенок, не встречающийся в природе. Пятиэтажная хрущёвка шестидесятого года постройки, четвёртый этаж, однушка с окнами во двор, кухня, на которой двое могли разминуться, только если один из них заранее прижмётся к холодильнику. Я снимал её третий год у Тамары Ильиничны Брусницыной, пенсионерки с безупречной химической завивкой и привычкой приходить за деньгами двадцать пятого числа ровно в семь вечера, после «Поля чудес», если это была пятница, и до него, если нет. Тамара Ильинична считала меня хорошим мальчиком, потому что я не водил компаний, не курил на балконе и однажды починил ей розетку, хотя ничего в розетках не понимал и просто посмотрел ролик.

Подъезд пах кошками, жареным луком и сыростью, которую не мог победить ни один управляющий компании за всю историю человечества. Я поднялся по лестнице, отряхнул куртку, открыл дверь двумя ключами, верхним и нижним, и вошёл в темноту, где меня ждали все мои вещи, расставленные именно так, как я их оставил утром, отчего у меня всякий раз возникало странное чувство, будто квартира без меня замирает и только с моим приходом решается снова начать жить.